Танцуют пары мотив старинный и знакомый

Ой, Маслёна, красота! - Республиканский центр русского языка и культуры

танцуют пары мотив старинный и знакомый

В краю магнолий плещет море. Сидят мальчишки на заборе. И на меня наводят грусть. Танцуют пары пары пары. Мотив знакомый даже старый. На мотив песни "Старый клён" Юбилей Припев: Идет (месяц) по городу, и по знакомым улицам! Пары в танце летают, летают. Жизнь кипела. Всё происходило в точности так, как в этой песне: Танцуют пары, пары, пары. Мотив знакомый даже старый. И сладкий голос бас- гитары.

Все можно объяснить дурной погодой… Все можно объяснить дурной погодой. Перевалить на отческий бардак, Списать на перетруженный рассудок, На fin de siecle и на больной желудок… Но если все на самом деле так?! Бродский Прежде она прилетала чаще. Как я легко приходил в готовность!

После безумных и неумелых Привкус запретности! О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме как высшей точке блаженства, Перекрестившись прости нас, Боже!

Как не любить перекрестной рифмы? О, сладострастные стоны гласных, Сжатые губы согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар и томленье заднеязычных! Как, разметавшись, мы засыпали В нашем Эдеме мокрые листья, Нежные рассвет после бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую прелесть стихосложенья! И, залетев, она залетала.

Через какое-то время месяц, Два или три, иногда полгода Мне в подоле она приносила Несколько наших произведений. Если я изменял с другими, Счастья, понятно, не получалось.

Все выходило довольно грубо. Тут уж она всерьез обижалась И говорила, что Н. Однако все искупали ночи. Утром, когда я дремал, уткнувшись В клавиши бедной машинки, гостья, Письменный стол приведя в порядок, Прежде чем выпорхнуть, оставляла Рядом записку: Нынче она прилетает редко. Тонкие пальцы ее, печально Гладя измученный мой затылок, Ведают что-то, чего не знаю.

Что она видит, устало глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся в складки ее туники? Или пейзаж былого Эдема? Метафизические обломки Сваленной в кучу утвари, рухлядь Звуков, которым уже неважно, Где тут согласный, где несогласный. Строчки уже не стремятся к рифме. Метры расшатаны, как заборы Сада, распертого запустеньем. Мальчик насвистывает из Джойса.

Да вдалеке, на пыльном газоне, Н. Я, пребывая при своем, Не эмигрирую, поскольку Куда как тяжек на подъем: Я не умею жить в Париже. Разлука мне не по плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб не продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся в вертеп, Я буду делать переводы, Чтоб зарабатывать на хлеб, И, отлучен от всех изданий, Стыдясь рыданий при жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся на шею.

Я сам себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что принимаю, Что понимаю ход вещей, Найду предлоги для расплаты, Верша привычный самосуд… Мы вечно были виноваты — За это нам и воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют ставить к стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья и злобы Я пропаду ни за пятак: Добро б за что-нибудь!

Добро бы За что-нибудь — за просто так! Прощай, свободная Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая стихия — Так называемый народ! Опять взамен закона дышло, И вместо песни протокол, И вместо колокола слышно, Как в драке бьется кол о кол! Пустынный берег был монументален.

К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, и наползала тень. Федотовы еще не развелись. Стогов не погиб Под колесом ненайденной машины. Марину не увел какой-то тип. Сергей и Леша тоже были живы.

Около воды Резвились двое с некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех и голоса Неслись на берег с ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но ветер стих, и паруса висели. Прибалтика еще не развелась С империей. Кавказ не стал пожаром. Две власти не оспаривали власть. Вино и хлеб еще давали даром.

Москва не стала стрельбищем. Толпа Не хлынула из грязи в квази-князи. Еще не раскололась скорлупа Земли, страны и нашей бедной связи. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Я смотрел туда, Где чайка с криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку тень туда не доставала. Земля еще не треснула. Вода Еще не закипела в котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы не плясали на руинах. И мы с тобой, бесплотных две души, Пылинки две без имени и крова, Не плакали во мраке и тиши Бескрайнего пространства ледяного И не носились в бездне мировой, Стремясь нащупать тщетно, запоздало Тот поворот, тот винтик роковой, Который положил всему начало: Не тот ли день, когда мы вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали каждый о своем И допивали таллинское пиво?

О нет, не. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи при виде мангуста кто могли, разъехались кто. И стоит такое тихое лето, что расслышишь каждую стрекозу.

Я живу один в деревянном доме, я держу корову, кота, коня. Обо мне уже все позабыли, кроме тех, кто никогда не помнил. Сею рожь и просо, давлю вино. Я живу, и время течет обратно, потому что стоять ему не дано. Я уже не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", и страницы ломаются под рукой. Приблудилась дурочка из деревни: Вдалеке заходят низкие тучи, повисят в жаре, пройдут стороной.

Вечерами туман, и висит беззвучье над полями и над рекой парной. В полдень даль размыта волнами зноя, лес молчит, травинкой не шелохнет, И пространство его резное, сквозное на поляне светло, как липовый мед.

Из потертой сумки вынет открытку непонятно, откуда он их берет. Все не мне, неизвестным: Иногда на тропе, что давно забыта и, не будь меня, уже заросла б, Вижу след то ли лапы, то ли копыта, а вглядеться, так может, и птичьих лап, И к опушке, к черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам из леса выходит кто-то и недвижно смотрит, как я живу. Семейное счастие кротко, Фортуна к влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра. Как жаль, что такого исхода Безвременье нам не сулит!

Судьба тяжела, как свобода, Беспомощна, как инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит от кольца и венца: Финалы, как правило, плохи, И сын презирает отца. Должно быть, есть нечто такое И в воздухе нашем самом, Что радость тепла и покоя Не ладит с угрюмым умом. Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок!

танцуют пары мотив старинный и знакомый

Когда б мы разбились на пары, Забыв про бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, мы все бы снесли, Когда бы на Севере диком Прекрасные пальмы росли! Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо… Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада.

И лестница, и окно, в котором цветет закат, Мне будут чужды равно, когда я вернусь. С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда. Они уже знают час, когда я вернусь. И я вернусь, дотащусь. Чужой, как чужая боль, усохший, как вечный жид, Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив.

Лет пять пройдет или шесть. А может, и двадцать с лишним. Да, вещи умнее. Я это прочту во взгляде Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде, И только слепая власть, что гонит домой стада, Чтоб участь мою допрясть, меня приведет. Мне будет уже не надо! Мне надо теперь, сейчас: Но я потеряю вас, несчастные вы.

Холода Москву облегают властно. Откуда я и куда- во сне, как всегда, неясно: Счастья не будет Олененок гордо ощутил Между двух ушей два бугорка, А лисенок притащил в нору Мышь, которую он сам поймал. Демыкина Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку. Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит Пыль по асфальту подсохшему. Винить никого не пристало: Оставь ожиданья подросткам, Нынешний возраст подобен гаданию с воском: Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка.

Будут метаться, за грань порываться без толку… Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку. Воск затвердел, не давая прямого ответа. Да, может, и к лучшему. Один предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, кто-то Востоком Тщится заполнить пустоты. Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не. Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам. Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою.

Желтый трамвай дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. В какой теперь богине Искать пытаются изъянов и прорех? Их соблазнители, о коих здесь не пишем, В элиту вылезли под хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.

Где эти мальчики и девочки? Их ночь волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, о Господи, не вышло Из них, презрительно глядевших на. О нет, Да нет же, Господи! Ну что же, радуйся! А все же верилось, что некий неизвестный Им выход виделся, какой-то смысл сиял! Ни в той судьбе, ни в. Накрылась истина, в провал уводит нить. Грешно завидовать бездомной и отпетой Их доле сумрачной, грешней над ней трунить. Где эти мальчики, где девочки?

Ни рядом Ни в отдалении. А все же и сейчас Они, мне кажется, меня буравят взглядом, Теперь с надеждою: С них спроса нет. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, лицом к лицу со словом Один останешься за всех держать ответ.

Веллер На теневой узор в июне на рассвете, На озаренный двор, где женщины и дети, На облачную сеть, на лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить. Да что уж там слова!

Всем равные права на жизнь вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те и дети тех, кто выжил вопреки. Не лучшие, о нет! Один из десяти удержится, в игре, И нам ли речь вести о счастье и добре! Те, у кого до лир не доходили руки, Извлечь из них могли божественные звуки, Но так как их давно списали в прах и хлам, Отчизне суждено прислушиваться к. А лучший из певцов взглянул и убедился. Сказка В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз.

Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьез. Кошка изводится, не понимая, что за чужие места: Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста… В этом она разберется позднее. Ну, а пока, в январе, В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе. Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом, Коль не сумеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом, Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне, Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне.

В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак, Что, ожиданием долгим измаян — где она бродит? Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадной вовек!

Вам-то навеки — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери! Вот, если вкратце, попытка ответа. Детей выкликают на ужин матери наперебой. Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой, Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне, Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей, Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей?

Ночью все кошки особенно сиры. Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все же скорее вернется за мною, нежели, милая. Несчастная любовь глядится раем Из бездны, что теперь меня влечет. Но ты вообще не берешь меня в расчет. Чтоб все равно убить меня в конце! И скажешь прочим, Столь щедрым на закаты и цветы, Что это всех касается.

А впрочем, Вы можете быть свободны — ты и ты, Но это. Какого адресата Я упустил из ложного стыда?

Похождения скверной девчонки - Марио Варгас Льоса

Вот этого — не надо, Сожри меня без этого добра. Все, все, что хочешь: Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна тема разлук С переходом в табак и кабак. Но не тронет меня этот снег, Этот снег и следы твоих ног. Не родился еще человек, Без которого я бы не. Так тепло не бывало. На скамейке стирается надпись "Алексей плюс Наташа равно"… Над рекой ветерок повевает, Есть свобода и, в общем, покой. А счастливой любви не бывает. Не бывает совсем никакой.

Наши знакомые - Юрий Герман

Мне снилось, что ты вернулась, и я простил. Красивое одиночество мне постыло. Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели: Все больше нас, кто позабыл о смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой мы безвременно закисли И все-таки по-прежнему горды.

танцуют пары мотив старинный и знакомый

И сам я, зубы положив на полку, Все в той же ступе желчь свою толку И усмехаюсь, наблюдая в щелку, Как прибывает нашего полку. Никого не держу за врагов. Побратимов мне тоже не. Все мы люди из разных кругов Повседневного общего ада. И с привычною дрожью в ногах Пожимаю вам руки, прощаюсь… Может быть, мы и в тех же кругах, Просто я против стрелки вращаюсь. Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы. И ни музыка, ни стих Этой грусти не избудет, Ибо больше нас самих Нас никто любить не.

И даже древний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Жизнь тратили в волшбе и ворожбе, Срывались в бездны, в дебри залезали… Пиши, приятель, только о себе: Все остальное до тебя сказали. Мне с тобой-то тебя не хватает,- Что же будет, когда ты уйдешь? Из рассказов о новых людях.

Это и есть мое место. Орал на жену И за всей этой скукой и злобой, Проклиная себя и страну, Ждал какой-нибудь жизни особой. Не дождавшись, бесславно подох, Как оно и ведется веками.

Суди меня Бог, Разводя безнадежно руками. Все меньше верится надежде, Все меньше значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все больше смахивает.

И наш отряд не то что выбит, Но остается без знамен. Читатель ждет уж рифмы "Выход", А выйти можно только вон. Друг друга мы любили.

Мы насморком болели И потому сопели сильнее, чем обычно. Мы терлись друг об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы оба задыхались, друг друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным. Я люблю тебя больше, чем можно, Я люблю тебя больше, чем нежно, Я люблю тебя больше, чем.

Песенка о моей любви На закате меркнут дома. Мосты И небес края. В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Тот мир звучит, как скрипичный класс, на одной струне, И девчонка ходит напротив касс От стены к стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как любовь. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента припасть к земле,- После крем-брюле донельзя хороша краюха, Но с последней отчетливо тянет на крем-брюле.

А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, да завоет басом: Эй, принцесса, валяй минет! У народа свои порядки! Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, откладывать про запас… Свинопасу, в общем, не так далеко до принца: В родословной у каждого принца есть свинопас.

Обрастет брюшком, перестанет считать доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отбирать ключи И ворчать, что народу и бабам вредны свободы.

Огород матери на работе выделили — участок на бывшей свалке. Там хорошо росла картошка, сорняки тоже неплохо кустились. Верушка велела каждому собрать гербарий, засушить листья разных растений. Когда Игорь перешел в пятый класс, родственники из Ленинграда прислали ему в подарок посылку с книгами. Истории этой борьбы Игорь внимал трепетно, многие места читал вслух, воображая себя мстителем.

После этой книги любимым героем Игоря стал Христофор Колумб… Пока Игорь был в лагере, он забыл, что квартиру надо всегда на запоре держать. Все вокруг воров боятся, страшные истории рассказывают: Когда спать ложатся, запертую дверь изнутри столом подпирают, а соседи — те ко входной двери на ночь цинковое корыто приставляют — если начнут снаружи открывать, вот грохот будет!

Однажды Игорь нарушил это правило. Днем, мать на работе была, в дверь постучали. На лестнице стоял нищий, оборванный, лет на десять старше Игоря. Он был не похож на вора, не пытался войти в квартиру и просил тихо, будто стеснялся. Игорь вдруг вспомнил разговоры шепотом про пацанов, которые за хлебную карточку работали на заводе, а в тюрьму сели за то, что опоздали на работу. Игорь, молча, вернулся на кухню, оставил себе суп, а горбушку и несколько картошин вынес на лестницу.

Нищий, молча, наклонил голову, положил еду за пазуху и пошел на другой этаж. Оставшись один, Игорь вдруг почувствовал себя виноватым. Было стыдно, но за что? Думать об этом не хотелось, и Игорь пошел в гости к Ленке, соседке — в шахматы сыграть и порисовать. Играть в шахматы по правилам надоело, и они играют по-своему: Прежде, чем одеть фигурку, ей выписывают ордер — как у взрослых: Построив, играют в войну и бомбят замок шариками от подшипников, их на свалке полно.

Когда все кубики разбросаны, расставляют шахматы на доске, но и здесь хочется чего-то нового: Потом газету убирают — и играй, хотя черные совсем не так построились, как белые. После шахмат хочется порисовать. Ленкино богатство — карандаши цветные, трофейные, в металлической коробке; цвета всякие, есть даже белый карандаш, как мелок.

Ленка не жадная, карандаши даёт, только просит не давить, чтоб не стирались. Возвращаются родители поздно, так что остаётся время и про соседей потолковать. Вот Николая Павловича мать, молчаливая старуха, бродит вокруг дома, сердито глядит на окна, шевелит губами, что-то бормочет; если прислушаться, можно разобрать слова: Вот Коза траву рвет — Козой Галку Загянскую дразнят, с третьего этажа; у них на балконе все лето коза живет, Галка для нее траву собирает и доить помогает.

Вот Баранов, доцент, с братом идет, а брат странный какой-то, говорят, в голову контуженный: Надо идти за Сталина голосовать, а он говорит: Теперь он не работает — сказали, что после контузии с ума сошёл, так у брата и живет. А вот и сам Николай Павлович, сосед, тоже из Института возвращается; вдруг он остановился, и говорит: Танец суворовцев После лагеря Игорь решил стать сильным — весь июль и август дважды в день делал зарядку: К этому дню Игорь готовился упорно, в одиночку и в тайне от.

Хранить тайну было нетрудно: Чтоб не скучать, Игорь играл в Робинзона Крузо — пытался сам делать бумагу и вести дневник. Если листья фикуса разрезать на ровные квадратики без толстых жил, квадратики склеить по краям липким соком фикуса, придавить кирпичом и засушить — получится плотный желтый листок, как картонка.

Наши знакомые

Сначала Игорь не знал, о чем писать, а потом вспомнил про солнечное затмение и вывел на листке длинными, узкими, как будто старинными буквами: Самодельную летопись положил в пустую коробку от тушенки, крышку залил свинцом, расплавив на электроплитке кусок свинца со свалки, и закопал за домом. Поиграл — и снова отжимания на полу, животом пола не касаться! Даже читал теперь Игорь, выпрямившись и зажав между локтями и спиной черенок лопаты, — чтобы не сутулиться.

За два дня до первого сентября тайную гимнастику пришлось отложить: Игорь понес свое домашнее задание на лето, но его гербарий никто не. Раньше за учебниками родители ходили, а теперь — всё, пятый класс, сами большие. Раньше вся школа учила немецкий, старшеклассники помнят, как выводили длинные узкие буквы — готический шрифт, но теперь, после войны, в моде — английский.

Есть и классный руководитель — длинная, нескладная, губастая. Ее прозвище — Сильва, переходит из года в год, видно, в насмешку: Учебников хватает не всем, и Сильва распределяет кому — задачник, кому — историю древнего мира; чтобы сделать уроки, придётся ходить друг к другу за учебниками.

Каждую книгу велят обернуть газетой, а поверх обертки сделать наклейку с надписью, по образцу: Гладкая головка — это красиво. Непроливашку, ручку, перо номер восемьдесят шесть — не забывайте! Кусов принес самописку — первую в классе, а Сильва раскричалась: Иди домой, принеси нормальную ручку, как у всех!

Иди, не срывай урок! Кузьмич вернулся стриженый к большой перемене и мрачно объявил: И правда — новые слова на уроке английского весь класс читает хором, чтоб лучше запомнить.

  • Журнальный зал
  • Дмитрий Быков. Собрание стихов
  • Попурри 80-х - минус песни

Зато падежи — именительный, родительный, дательный — все сразу запомнили по порядку, потому что считалка есть: Чтобы показать такие знания, нужно пересказывать учебник близко к тексту. Вот, например, вызывают Антошку: Антон тараторит почти наизусть: Но он, вообще, не злой, охотно ставит и пятерки, а иногда, отвлекаясь от географии, объясняет, что главное в классе — это порядок. Наслушавшись про степи и горы, несколько человек из класса затеяли переписку со школьниками из других городов — очень хотелось расширить мир самим, без учебников.

Потянулась первая четверть; домашние задания стали длинными, времени на тайную физкультуру оставалось мало, да и надоело одному дома утюгами махать. Когда туда шли, так и говорили: Однажды Игорь тоже зашел в спортзал и, распрямившись и напружинив мускулы, попросился в секцию бокса. Тренер, скользнув взглядом по плечам и рукам новичка, негромко посоветовал: Это слова потомка купеческой семьи, ведущей морскую торговлю сто лет? Ведь и в некоторых других случаях Манн мыслит как потомственный мореход-негоциант.

И, конечно, путь из Любека на Восток лежит через более западную точку - Венецию. С этим не поспоришь. Море, усталое сердце, смятение И у автора новеллы об Ашенбахе тоже имелись причины любить море Когда-то эти звуки родили в мальчике Томасе Манне уверенность, что легенда и великий Гёте жестоко ошиблись: Именно на любекской картине Бернта Нотке флейта впервые появляется в руках Смерти. В течение двух десятилетий после года изображение Смерти, играющей на флейте, fistula tartarea адской трубестремительно приобрело популярность во всех германских землях и вообще в средневековой Европе.

Они играют на волынке, органе, арфе и свирели, причем исполнитель партии свирели заодно бьет в барабан. Под звуки флейты Смерть увлекала жертв в свой хоровод: Здесь ни слова не говорится о флейте, но звуки этого музыкального инструмента буквально пронизывают новеллу. Симфония смерти создается в венецианской новелле исключительно средствами языка.

Это музыка страха, отчужденности, удивления перед лицом странного, дикого, непонятного - грядущего безвременья. Вновь смерть как комический персонаж Основываясь на одном из документов года, ученый утверждал, что в тот год подобное действо было исполнено прямо в церкви Кодбека [39]. Смерть стала означать конец и разложение. XV век перестал смотреть на смерть как на следствие греха. Смерть из существа трагического превратилась в существо комическое и инфернальное.

Она лишилась мрачной силы и величия. Адская труба, fistula tartarea Fistula - это ведь не только дудочка, свистулька. Есть еще несколько очень любопытных значений этого слова. Фистулой в медицине называют свищ, искусственно созданное в теле отверстие, трубку, употребляемую для введения газа в плевральную полость с лечебной или диагностической целью. Этот так называемый искусственный пневмоторакс в современной фтизиатрии почти не используется. Ранее его применяли для лечения больных деструктивными формами туберкулеза легких с целью сдавливания пораженного легкого - коллапсотерапии.

Пневмоторакс способен создать относительный покой коллабированного легкого. Уменьшение объема органа и его эластического натяжения вызывает спадение каверн, что способствует их более быстрому заживлению - рубцеванию.

Сокращение дыхательных экскурсий замедляет лимфо- и кровообращение в легком и задерживает поступление токсинов из патологических очагов. Он, как мы уже говорили, звучал в макабрическом концерте на террасе отеля в Лидо. Отвратительный свист, поражающий Ганса Касторпа, тоже оказывается звуком ложным. Это свистел газ, выходивший из фистулы, через которую он был введен в плевральную полость. Их смех не предвещает смерти.

Через фистулу смеются люди, не верящие в свою обреченность, еще способные побороться за жизнь.